популярные посты

Двигатель прогресса / Интервью с Людмилой Норсоян

С Людмилой Норсоян, которая в настоящее время занята строительством фундамента для актуального образовательного проекта в сфере моды, побеседовала Наталья Поротикова. Наталье удалось выяснить, почему именно Людмиле может доверять подрастающее поколение дизайнеров и прочих специалистов индустрии: да хотя бы потому, что они могут видеть перед собой живой пример постоянной генерации энергии и фантастического умения брать непреодолимые, казалось бы, барьеры. Не говоря уже про обширную базу знаний, без которой невозможно выстроить правильное понимание современной моды. К примеру, на поверку оказывается, что о существующих технологиях в области текстиля многие молодые дизайнеры даже не слышали, и потому – продолжают твердить об «использовании только натуральных материалов».



Итак, с Людмилой есть о чём поговорить.

НП: Расскажите, пожалуйста, поподробнее об интеллектуальной одежде, которой вы занимаетесь.

ЛН: Мне кажется, что за ней будущее моды, учитывая складывающийся образ жизни в городах. Жизнь обитателей мегаполиса потенциально опасна и как минимум некомфортна. Рано утром ты вскакиваешь, выходишь на улицу, где тебя встречает неприветливая хмурая погода и неприветливая хмурая толпа. Возможно, ты садишься в автомобиль – там кондиционер. Если ты пользуешься общественным транспортом, это тоже дискомфортная ситуация: пыльно, душно, грязно…

НП: И люди.

ЛН: И люди. Ты выбегаешь из транспорта, добегаешь до дверей офиса или вуза по дождю и слякоти. Ты забегаешь в офис – опять кондиционеры, аллергенная ситуация. Ты выбегаешь вечером… И так каждый горожанин за день несколько раз меняет условия обитания. Наше тело, конечно, выносливое. Но оно отвечает нам на это постоянной подавленностью, вялостью. Это изначально некомфортные и неестественные для нас условия жизни. И одежда в этой ситуации призвана защищать нас от источника дискомфорта.

Умная одежда – это про технологию. Мои любимые тефлоны, кевлары, поликолоны – все обладают защитными функциями. Например, у них всех есть свойство климат-контроля. Не зря из поликолона делают термобельё для всех армий мира. Не потому, что это та одежда, которая тебя греет или охлаждает; а потому что это как вторая кожа, она контролирует – и у тебя под одеждой сохраняется, как в термосе, естественная температура. Второе – у этой группы материалов обязательно санитарные свойства, они отталкивают грязь, в том числе и биологическую. Третье – оно гипоаллергенно. Эта одежда дышит, а поликолоновая группа ещё и моментально выводит влагу, пот наружу, высушивает и убирает запах. Правда, у этого свойства есть и другая сторона – в поликолоновой одежде бесполезно пользоваться духами, запаха не будет.

НП: На фоне других свойств это, конечно, ерунда.

ЛН: Эти вещи – не про внешний вид, они про интеллект. Я помню, как меня мучили вопросами, а можно ли покрасивее, можно ли совместить яркий дизайн с функциональностью. Вероятно, возможно; наверное, просто моя личная ментальность предполагает как раз концентрацию на содержании. А кто-то придёт и сделает такую красоту, что я от зависти ахну! Я буду только рада.





НП: Но я думаю, что это совершенно другое понимание красоты, потому что, на мой взгляд, ваши вещи, простые и базовые – очень красивы.

ЛН: Это просто совсем другая история.

НП: Требуют ли эти вещи специального ухода?

ЛН: За что я их особенно люблю – они для лентяев. Закинул в стиральную машину, простирнул, вытащил, оно высохло; утюжить не надо, не село, не растянулось. Я их люблю как раз за этот бытовой комфорт. Я свои поликолоновые платья ношу в некомфортных ситуациях: самолёты, поезда, фабрики, командировки, встречи с неприятными людьми, поездки в общественном транспорте… Для меня такое платье называется «я в домике». Дома сняла, закинула в стиральную машину – оно через пару часов сухое, можно снова надевать и идти.

В нашей супер-занятой реальности главное требование к базовой одежде – она должна быть удобной в быту.

НП: Будет ли на эту одежду мода? Или ткани с удивительными свойствами просто и незаметно войдут в нашу жизнь, и будут для новых поколений уже абсолютно привычными?

ЛН: Я думаю, что будет всплеск внимания, когда это всё пойдёт на подиумы; но как только дизайнеры и почтеннейшая публика убедятся, что это больше про содержание, чем про внешние эффекты, то это быстро перейдёт в разряд привычного. Так было с айфонами, айпадами и другими гаджетами. Сначала – надо же! А сейчас это у кого угодно, а я не понимаю, как я жила раньше без смартфона.







НП: Вообще, есть ли связь между свойствами тканей и модой? Были ли в истории примеры, когда свойства тканей меняли силуэт, например?

ЛН: Да! Это история про нейлоновые чулки.

Это было после Первой мировой войны, когда авиация во всём мире получила широкое распространение, и возникла огромная нужда в парашютном шёлке. Натурального шёлка уже не хватало, и лаборатории DuPont начали разрабатывать материалы, способные по прочности, скользкости, эластичности и прочим качествам заменить парашютный шёлк. В 1935 году был изобретён нейлон, но официально его представили в 1938 году, и в 1939 году на Всемирной выставке в Нью-Йорке были продемонстрированы нейлоновые чулки.

Женщины до тех пор носили фильдеперсовые, шёлковые чулки – плотные, разноцветные, которые женскую ногу полнили – фотографии вспомните 1920-х и 1930-х годов – чулки морщили. В первый же день продажи нейлоновых чулок было продано более миллиона пар. За первую неделю было продано более четырёх миллионов пар чулок. Женские ноги стали выглядеть совершенно по-другому, пришла другая эстетика.

Второй такой же историей стало изобретение лайкры. Грейс Джонс, Азеддин Алайя; женское тело обтянули, как перчаткой, лайкровым полотном. Технологический прорыв стал прорывом в эстетике.

НП: Кстати, у меня возник ещё один вопрос, как раз в связи с нейлоновыми чулками. Я смотрела фильм «Заговор против лампочки», про мировой сговор промышленников: давайте мы будем делать наши товары не такими прочными, чтобы потребитель больше покупал. И там как раз показывали кадры из кинохроники, когда на связке из нейлоновых чулок едет грузовой прицеп. Сейчас мы понимаем, что это какая-то немыслимая прочность. Получается, прогресс идёт в одну сторону, а намерения тех, кто в больших количествах производит одежду – в другую.

ЛН: Не совсем. Это история про общество потребления. Но мне кажется, что как любое общественное явление, оно пережило свой пик и сейчас идёт на спад; сейчас более или менее массированно говорят об этике потребления. Этика потребления по цепочке ведёт к самоограничению в потреблении, а самоограничение в потреблении ведёт за собой требования к долговечности и надёжности вещей. То есть мы возвращаемся на новом витке спирали к средневековому цеховому пониманию производства. А оно было таким: ты производишь то, что надо, в том качестве, в котором надо, в том количестве, которое требуется, и продаёшь это тому, кому это точно требуется. Никаких товарных излишков, никаких перепроизводств, никаких мыльных пузырей экономики.

Понятно, что мы не вернёмся к средневековой системе, но вот этот суровый христианский подход, разумное, рациональное производство и потребление, – я с удовольствием наблюдаю первые ростки появления этой ментальности. Это как раз относится к возникающим сейчас дизайнерским маленьким маркам. Молодые дизайнеры совершенно рационально и убеждённо говорят о том, что «я могу продать пять платьев – значит, я произведу пять». Потому что наконец-то стало понятно, что всех денег не заработаешь и за собою ты на тележке тоже не увезёшь их на тот свет.

НП: То есть получается, это другие ценности. Это перестройка ценностей, и у дизайнеров, и у потребителей.

ЛН: Конечно. Ну и общества целиком, потому что это всё идёт системно, и ты не можешь вырастить процветание, если ты не внутри общества. Это запрос общества.

НП: Хотя общество не всегда об этом знает. Например, часто можно встретить мнение, что самое лучшее – это натуральное.

ЛН: Это местечковое, и это не запрос общества, это атавистическая память старшего поколения; натуральное было так доступно и стоило три копейки; а синтетика в эпоху, которая пришлась на молодость старших поколений, была ужасающего качества. С тех пор всё поменялось кардинально. Натуральное стало плохого качества – вспомните китайские ситчики, – а синтетика, наоборот, ушла на новую стадию технологического развития, стала супер-комфортной, более того – есть виды синтетических волокон, которые только специалисты отличат от натуральных.





НП: Интерес к интеллектуальным тканям уже есть у тех людей, которым нужны их свойства: одежду из поликолона носят полярники, геологи, люди экстремальных профессий. Простому обывателю всё это вроде бы не очень нужно. Как его просвещать?

ЛН: Ко мне периодически обращаются крупные компании, не только российские, но и мировые. Интерес возникает к внедрению умных материалов в масс-маркет, тем более что с экономической точки зрения это весьма целесообразно. Обращаются за консультацией. Каждый раз мы приходим к одному и тому же удручающему решению: будущее ещё не совсем наступило. Массовый рынок будет подготовлен к этой истории года через три – через пять.

НП: Это оптимистический прогноз!

ЛН: Это реалистический прогноз. Кто есть в массовом смысле слова потребитель такого рода одежды? Это те юные обормоты, про которых говорят «родились с интернетом в голове». Я много лет работаю с умными технологиями, и я много раз проверяла их на ритейле: на люксе, на масс-маркете, на российском, на иностранном рынке, региональном, столичном, в онлайн и офлайн продажах; я сама вставала за прилавок, потому что мне это было интересно.

Вывод, к которому я пришла: массовый потребитель новых технологий – это чисто возрастная категория. Эти дети, которые ещё только учатся, ещё не распоряжаются своим кошельком, потому что за них платят родители; и поэтому я буду ждать, когда они подрастут, начнут зарабатывать и понесут свои деньги в магазины. У этого поколения толерантное отношение к умным технологиям в одежде, потому что у них толерантное отношение к технологиям вообще. Но чтобы эта встреча случилась, основы рынка надо закладывать уже сейчас. В ближайшие годы все производители готовой продукции должны понимать: либо они вкладывают, инвестируют в это светлое будущее, либо потом они будут прыгать в уходящий поезд.

Но пока в массе своей производители осторожничают и предпочитают подождать на перроне.



НП: Вы работали с разными Домами моды, например, с Chanel. Расскажите, пожалуйста, подробнее об этом опыте.

ЛН: Вчера один очень ответственный и очень серьёзный человек сказал мне за рюмкой кофе: «В моей жизни вы единственный человек с таким профайлом». И я уже сутки думаю: что такое профайл? Кроме шуток. Так вот, некорректно говорить, что работала с Домом Chanel, корректно говорить так.

В середине девяностых я набрала у друзей денег в долг – границы только открылись, – и начала летать по миру. Понятно, куда я в первый раз в жизни полетела – до городу Парижу. Выглядело это замечательно: совершенно не зная языка, не зная города, сняв какую-то ночлежку около Мулен Руж, в драной юбке, – я спрашивала на отвратительной смеси французского, английского и русского: «Где здесь Дом Шанель?» Мне показывали, я приходила, бегала перед витринами, уговаривая себя, что я смогу, я смелая, я зайду. Надо было решиться даже зайти в этот храм великолепия. Начало девяностых; голодная, драная Москва – надо понимать.

Я заходила и начинала копаться в вещах, судорожно ожидая, что сейчас меня отсюда попросят, потому что в Москве в то время было так: ты заходишь в какой-нибудь магазин, а тебе говорят: «Женщина, здесь дорого». Соответственно, я, съёжившись, скукожившись, быстро, пока меня не выгнали, – разглядывала, как там изнанка у юбки обработана. Но и в Доме Chanel, и Доме Kenzo, и в Доме Givenchy, и в Доме Hanae Mori, и в Доме Courreges ситуация заканчивалась, не поверите, одинаково. Ко мне кто-нибудь подходил: «Мадам что-то хочет?» Мадам судорожно, путаясь и дрожа, рассказывала, что она из России, дизайнер: «Я сейчас посмотрю и уйду». Это сейчас смешно.

Каждый раз это заканчивалось тем, что ко мне приводили русскоговорящего менеджера. Во всех Домах были русскоговорящие менеджеры, причем это были женщины из старых русских семей.

НП: Потрясающе.

ЛН: Это мой волшебный опыт, я его лелею до сих пор. И каждый раз, с некоторыми нюансами, ситуация развивалась в таком направлении: «Мадам, а вот кофточка, которая на вас?..», на что я гордо говорила: «Я связала сама, сама! И юбочку сшила сама». «А ручки покажите», – говорили мне. После чего со мной начинали подробно разговаривать. Потом мне давали возможность по несколько дней приходить, смотреть, заниматься, разговаривать, слушать, щупать, задавать вопросы; все мои знания, мои первые связи – именно оттуда. Никто ни разу не сказал мне «пошла вон».

Более того, и в Kenzo и в Dior, и в Courreges мне предложили вернуться осенью – тогда это было проще, – для встреч с руководством, поговорить, что я уже буду там работать. Но со мной случилась история, вполне стандартная для русского персонажа. Осенью я не вернулась. Первое – я не собрала денег на поездку, второе – я так и не выучила французский язык, а в те годы в Париже строго надо было знать французский. В-третьих, я просто струсила. Я элементарно струсила, а это самое наше: взять вершину, а потом откатиться.

Я до сих пор не знаю, жалеть мне об этом или воспринимать это как данность. Это уникальный опыт, потому что я приобрела знания, связи, я поднялась на новый виток спирали, и после этого я летала уже по всему миру, целенаправленно узнавая, где что интересно. Приходила – и нигде, никто, никогда не отвечал отказом. Все мои безумные возможности работы в Японии, в Китае, в Италии, в Германии, в Швейцарии, в Америке – это именно потому, что я приходила и говорила: «Здравствуйте! Я хочу у вас поучиться, и я готова вам дать то немногое, что я умею». Дело в том, что в индустрии на любом уровне работают сумасшедшие, влюблённые в индустрию люди. И когда они видят такое же сумасшествие и влюблённость, они открываются. Это всегда встречное движение, и это огромное счастье.



Фотографии из Textile Museum (Тилбург)
< >

4 комментария: